United States of Postmodernism

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: подними индекс самоубийств своим вкладом (список заголовков)
19:24 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


мое наивное увлечение заводами - это продолжение нереализованной детской фантазии стать неуязвимой машиной. меня захватывает сама идея того, что люди могут построить многометровые конструкции из стали, которые будут существовать и после маленькой человеческой смерти: победа машин уже произошла - мы просто продолжаем отрицать очевидное.

в 14 мне казалось, что я вырасту и безусловно стану героическим дополнением Евы 01, которое погибнет в не менее героической обстановке и не оставит после себя ничего, кроме виртуального воспоминания. этот сценарий так и остался не реализованным, как, впрочем, и героические зачатки моего характера, на счет которых я питал столько надежд. недавно я ездил в порт, где, рядом с пунктом приемом эммигрантов, стоит металлургический завод. рядом ничего нет, кроме старого здания вокзала и моря вытертого зеленого оттенка. очень тихо и холодно; в радиусе двух километров - ни одного человека.

теперь, в целом, я согласен на роль героя второго плана: стать одной из цифр в статистике жертв, дополнить пейзаж разрушения своим изувеченным телом - ни претензий на великие свершения, ни даже сил на претензии подобного рода. хорошо бы деконструировать это тело и стать чем-то более совершенным, каким-то более надежным вложением потенциала жить.

@темы: Подними индекс самоубийств своим вкладом, тексты

URL
14:19 

в м е с т е н е в м е с т е \ с+ г

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
в м е с т е н е в м е с т е


рисует: nollaig lou
записывает: тони лашден



Сэм х Грей

Я знала, что никогда не стану одной из ее подруг. Не стану близким для нее человеком. Я утешала себя тем, что порой приятельские отношения лучше, чем дружба. Лучше, чем близость. Я утешала себя этим, но помогало мало.


Познакомились мы на 1 курсе. В конце августа был общий сбор, где первокурсники встречаются друг с другом. Этот день был странным. Я думала, что приду туда и удивлю их, я думала, что приду – и начну говорить со всеми, сразу покажу, чего я достойна, что я умею. Мы начали представляться. Кто ты, как тебя зовут, что тебе нравится. «Что тебе нравится?» - спросили меня. Я замялась, хотя до этого придумала целую речь. «Я люблю писать». «Я люблю писать, я сама доброта», - сказала я. Она сидела напротив; посмотрела на меня и промолчала.

У нее были серые волосы с синими прядями и большие наушники. Теперь мне нравится серый. Теперь у меня есть большие наушники. Я стараюсь удержать ее образ.
Она курила Lucky Strike – и вот я их тоже курю. Это напоминает мне о ней. Я прихожу в университет и жду момента, когда на паре можно будет выйти покурить. В тишине. Дойти до того места, где мы стояли рядом, включить музыку, которую мы слушали, - и курить.

До первого курса я делила людей на мужчин, женщин, детей и котов. Я была воспитана в очень традиционной семье; носила юбки, выглядела очень женственно, считала, что можно жить только так, а все остальное – это временное. Не признавала ничего, что отходило от нормы.
Первых два месяца я ее ненавидела.

Я узнала об одной ее девушке, потом о второй, потом узнала о ее парне и просто не могла понять, как. Как она такая существует. Я не могла называть ее в мужском роде; я ее не понимала. Но написала ей первой: «Расскажи, что ты любишь есть». Она сказала, что это скучный вопрос; ее интересует музыка. Что ты слушаешь, какие твои любимые группы, слышала это? А это? – она похвалила мой музыкальный вкус.

Мы ставили вместе сценку для дня первокурсника, репетировали почти каждый день. Я пыталась понять и проникнуться тем, чем она живет. Мне очень не хватало человека, о котором я могла бы заботиться. Я пыталась занять себя чем-нибудь.
Начались мои приходы в университет с интересом: кто что сделал, как прошла репетиция. Она играла главную роль, поэтому я следила за тем, как она появляется на репетициях, как посещает пары. А потом она исчезла на полторы недели. Я написала: «Что с тобой?». Она ответила: «Мои проблемы – это мои проблемы». Я накричала на нее и сказала, что если она не придет в университет, до выпуска я не буду с ней разговаривать. В ответ я получила только одно слово. «Ладно».
От нее началась моя патологическая боязнь слов «Ок», «Ладно», «Хорошо». Как будто от тебя пытаются отвязаться. Как будто ты надоел.
Она пришла на следующий день.

дальше

@темы: тексты, вместеневместе, Подними индекс самоубийств своим вкладом, Антон Лашден решает не умирать

01:31 

в м е с т е н е в м е с т е \ а+а

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
в м е с т е н е в м е с т е


рисует: nollaig lou
записывает: тони лашден




Арья х Арина

Я плакала дома. Я плакала в маршрутке. Я плакала в автобусе. Я плакала, ложась спать. Я плакала, просыпаясь. Я плакала бесконтрольно, я плакала безутешно.
Я не верила, что все может так закончиться.


Мы были в одном лагере: я готовилась к олимпиаде по русскому, она – по обществоведению.
Я шла по коридору. И увидела, как она, без косметики, в потертых джинсах, в растянутой кофте, читает огромную книгу в желтой обложке.
Я остановилась. И просто смотрела на нее.
Когда она подняла голову, я спросила, как выйти в холл, хотя там был один прямой коридор. Это было нелепо.

Мне не хочется думать, что это было неизбежно. Мы не должны были интересовать друг друга.

За следующие пару недель мы увиделись три раза, но больше не общались.
Вскоре я уехала. Мне было тяжело долго находиться с людьми.

Когда я вернулась домой, первое, что я сделала, – написала ей, стараясь убедить себя, что это только визуальная симпатия. Нам было не о чем говорить.
В декабре я почему-то поздравила ее с днем рождения, и мы проговорили до 4 утра. Она рассказывала о том, как пекла печенье.

Когда мы в первый раз пришли к лесу, было очень снежно. Это был четверг. Я так нервничала, что не смогла добраться одна. Я взяла с собой друга и попросила довести меня до места встречи, как бы я ни просила уйти. Мне казалось, что все не так: у меня слишком красные щеки, у меня розовый пуховик (я ненавижу розовый). А потом пришла она.
Я обняла ее и не захотела двигаться. Я чувствовала защищенность и спокойствие.
Я вернулась домой.

дальше

@темы: до того, как стало мейнстримом, Лили, вместеневместе, Подними индекс самоубийств своим вкладом, Как насчет щепоточки страданий, Антон Лашден решает не умирать, тексты

20:30 

london grammar - feelings

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
это было хуже, чем просто "ужасно", больше, чем "ужасно" может вместить: я вышел из дома по делам впервые за пять дней, дошел до книжного и - странные истории обо мне - нашел очень старое издание "Америки" Кафки. Я держал его в руках и очень четко осознавал, что у меня с собой нет таких денег (у меня вообще нет денег до понедельника) - и я просто плакал, потому что я очень люблю эту книгу, но она не будет моей;

как и все другие вещи, которые я люблю, но они не будут моими.

Меня в большей степени травмировало то, что у меня есть своя исписанная, исчерканная "Америка" - мне не нужна вторая для себя - я бы хотел отдать кому-то это издание, но у меня нет того, кому бы я мог подарить свою любимую книгу. У меня нет человека, которого я бы мог привести в свое белое убежище с постерами Шиле на стенах, со стихами Йейтса, включить Хэгарти и не говорить ничего. Ничего не объяснять о себе. Потерять саму необходимость извиняться за себя. Утратить стыд за то, чем я являюсь.

Чем больше я думаю об интимности, тем для меня очевиднее, что меня в этом всем интересует только понимание. Меня интересует только доверие.
Меня интересует тот аспект близости, который предоставляет возможность быть защищенным за чужой счет. Не за счет того, что я запираюсь на неделю дома и, глотая успокоительные чаи напополам с жаропонижающим и седативными, а за счет того, что кто-то будет обнимать меня. И можно будет перестать притворяться. И можно будет не быть сильным.

Я отдал Лу свою книжку Фоера, в которой тоже писал, потому что читал ее ночью, - и это было максимальным доверием к чужому человеку "эй-посмотри-я-даю-тебе-книгу-которая-показалась-мне-любопытной" --- очевидно, я начал писать этот пост в глубоком размышлении о своем одиночестве, и вот пришел к какому-то полярному выводу ---
мне кажется очень странным, что я говорю о себе, о себе, причем, много, долго, как дети учат стихотворения, так я рассказываю ему о себе. И он не уходит. И я весь внутренне ожидаю: ну когда? вот сейчас? вот сейчас он скажет, что моя любовь к супергероям подрывает нашу дружбу. или вот сейчас? сейчас он скажет, что навсегда переезжает и не нуждается в моей помощи. или вот сейчас?..
Слишком большое напряжение и внутренние вопли: "КОГДА. ЖЕ. ЭТО. СЛУЧИТСЯ".
Это превращается в бесконечное мучение, в непрекращающееся ожидание разрыва, и я трачу очень много усилий, чтобы перестать считать, что живу в последний день Помпей.

К сказал мне: "У вас нет никакого другого выхода, кроме как попытаться поверить".

- что вы чувствуете, когда вам говорят "я остаюсь с тобой"?
- я чувствую себя свободным.
- от чего?
- я чувствую себя свободным от страха

день за днем: "я не оставлю тебя" - "я пытаюсь тебе поверить" - "я не оставлю тебя" - "я пытаюсь тебе поверить"

And when you stay you save my soul
And you can tell my boy that I love him so
And when you stay you save my soul
And you can tell my boy that I love him so

With all my feelings

@темы: Антон Лашден решает не умирать, Подними индекс самоубийств своим вкладом

URL
18:01 

lock Доступ к записи ограничен

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
14:30 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Разгребал недавно блокноты:

1. (..) мне было так плохо, что мне постоянно казалось, что от этого нельзя не умереть. Я часами ждал того момента, когда все кончится - все, все в буквальном смысле: завтрак из белой еды, походы в университет, работа, покупка книг - я жил ощущением того, что после этого ада должно наступать полное и безграничное избавление.
В результате, я просто завел второй аккаунт на твиттере.

2. Однажды ты теряешь способность плакать - и это, на самом деле, критическая точка. Хуже стать уже не может. Когда ты не можешь заплакать и тебя бьет дрожью от того, как тебе плохо, но тело отказывается страдать, тебе приходится принять это.
Тебе приходится смириться с тем, что ты вынужден жить дальше.

3. Я помню, как сказал ему: "Мне это не нужно" (под "этим" я подразумевал человеческое отношение ко мне, моим переживаниям, заботу и помощь мне), и в этот самый момент я заплакал, потому что больше всего мне хотелось закричать: "Пожалуйста, пусть мне поможет хоть кто-нибудь". Я готов был принять помощь от абсолютно посторонних людей, я готов был рыдать в церквях, костелах, возвращаться домой и плакать на улице, плакать в подъезде, плакать у двери - заходить домой улыбаясь.
Одна из моих основных проблем: я знаю, как спастись, но считаю себя недостойным спасения.

4. Я расплакался перед ним и ушел с ощущением того, что мы видимся в последний раз. Через три часа он написал: "Как ты себя чувствуешь?"
И я удивился.
Какое-то время я просто смотрел на монитор.

5. Я удивляюсь каждый раз, когда люди ведут себя по отношению ко мне хорошо.

6. Р-р сказал: "Я не знал, что тебя это так расстраивает".
Мне хотелось разбить стекло машины. Мне хотелось сломать себе руку. Мне хотелось открыть дверь и выбежать в лес.
Это не расстраивает меня. Это у-нич-то-жа-ет меня.

7. Иногда я расстраиваюсь просто потому, что думаю о себе и своей жизни. Мы ехали с Х. в метро, я посмотрел на девушку рядом, и она казалась вполне счастливой и довольной. "Как жаль, что я не могу быть счастливым", - подумал я. Почему?
Я строю планы: квартира с большой библиотекой, две собаки и морковный сок в холодильнике. И беспросветное одиночество. Ненависть к себе, которую ты пытаешься оставить, но она преследует тебя. Может, построить другой план? Найти другую фантазию? Я стараюсь, но при всех моих попытках сложить из этого другую историю все равно получается "Ты один и так будет всегда".

8. "Доверься мне".
Неужели я похож на человека, которому можно сказать такое? "Ударь меня трижды и разрушь наши отношения" - так следовало бы сказать. Это ближе к моим возможностям. Ближе к тому, чем я являюсь.

@темы: тексты, Подними индекс самоубийств своим вкладом, Как насчет щепоточки страданий

URL
02:00 

lock Доступ к записи ограничен

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
00:34 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Я испытываю какое-то неимоверное желание утаить переживания, потому что тогда они останутся исключительно моими, а с другой стороны, велик шанс, что в следующий раз я не смогу опереться на документальные свидетельства и обвиню себя в чересчур дерзких фантазиях по поводу других людей.

Мне, наверное, мало что из этого хочется как-то вербализировать, просто я ходил на терапию девять месяцев и за них можно было не только написать книгу, проанализировать мое детство и найти механизм, запускающий в моей жизни селф-харм, но и можно было умело скрывать свои реальные страхи и говорить только о том, о чем мне хотелось говорить. Идея того, что можно было обратиться за помощью к другому человеку раньше вообще не приходила в мою голову, и вот мы сидим в публичном месте, и мне очень грустно, и я понимаю, что сейчас расплачусь, и привычно извиняюсь за то, что я - это я, что я сижу в кафе и стараюсь не разрыдаться, потому что я ненавижу себя так сильно, что у меня уже не хватает сил справляться с этим самостоятельно, и Лу говорит: "Ты можешь заплакать. Ты можешь сделать все, если тебе нужно это, чтобы почувствовать себя лучше" -

воздействие этого широкого жеста заключается в том, что я пускаюсь в мироточение, описывая это сейчас,

-

и я просто начинаю плакать, рассказывая о том, что со мной не так.

Хочется прописать это еще раз: когда я видел, как рядом со мной две девушки сидели и смотрели кино, я почувствовал, насколько нормально касаться друг друга и быть друг с другом для других людей, и насколько это неадекватно воспринимается мной, и меня снова накрыло переживанием, что это не они какие-то не такие, это у меня проблемы, это я не такой, это я буду в одиночестве из-за своей неспособности всегда быть стабильным, это я догнию в пустой квартире, потому что я все разрушаю, я все порчу, я свожу на нет любые хорошие отношения, я виноват в том, что моя жизнь такая, какая она есть. Моя единственная реальная проблема в жизни - то, что мне приходится быть мной.

И я просто устал быть всегда несчастным. Я не знаю, как это можно описать точнее, но я устал просыпаться и чувствовать, что вот я снова хочу включить Джой Дивижн и лежать на полу, я не могу общаться с людьми, видеть их, говорить с ними; я устал быть собой и жить своей жизнью - и я рассказываю Лу о том, что так и не смог рассказать своему психотерапевту, насколько я чувствую себя брошенным и одиноким, что я - это всегда сломанный ребенок, который задыхается в панике в толпе. И пока я это все рассказываю, я не чувствую необходимости притворяться, что у меня все хорошо, что завтра я напишу параграф в курсовую и статью, потому что сейчас мне плохо - и это важно, и Лу меня слушает и не осуждает, и мне можно просто сидеть и плакать.

В этой кинеме вся мой жизнь: водить пальцем по полосатым обоям и, прикрыв рот ладонью, с содроганием рыдать от беспомощности.
Чувствую такую колоссальную признательность за то, что можно быть нестабильным, можно быть слабым, можно быть эмоциональным; признательность за то, что можно быть собой.

@темы: Как насчет щепоточки страданий, Подними индекс самоубийств своим вкладом

URL
00:59 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Ключевое различие:
в шестнадцать ты можешь сутками напролет рассказывать, как ты терпеть не можешь жизнь и как ты мечтаешь бесславно погибнуть где-нибудь на окраине, от пули навылет или от дерзкого оскорбления какого-нибудь ценителя Миши Круга; ты строишь планы: сегодня ты наденешь эти джинсы для гибели, возьмешь с собой эти книги, чтобы случайно не умереть не эстетом; у тебя есть четкое представление, что жизнь не стоит труда подниматься с кровати, жизнь не стоит походов за лезвиями "спутник", жизнь не стоит покупок книг за десять баксов, и это клокочет в тебе. Бесцельность раздражает, неосмысленность переходит в ярость, внутренняя пустота заполняется гневом.

в девятнадцать ты едва-едва связываешь концы с концами: "Вчера мне снова хотелось перестать существовать, потому что..." - и ты не помнишь причины. Ничто не вызывает в тебе раздражения. Ничто не оскорбляет твое чувство прекрасного. Скорее всего, даже если ты сейчас действительно сделаешь с собой, завтра тебе придется только более тщательно выбирать одежду, чтобы она закрывала кисти. Тебе надоедает ненавидеть себя, тебе надоедает жизнь вокруг, тебе надоедает жизнь в бесконечном сопливом "мне-так-плохо" (тебе не становится лучше), тебе надоедает завидовать людям: они влюбляются, начинают встречаться, они съезжаются - ты покупаешь еще больше книг. Зарплата, которую не на кого тратить, выходные, которые не с кем проводить; я жду момента перехода в диссоциативное, чтобы можно было отдельной части себя сыпать цитатами из Книги Бытия. Ни-че-го не происходит день за днем, ни-че-го. "Наверное, там круто работать?" Откуда мне знать, я слишком занят тем, чтобы находить причины обесценивания своих усилий и переживания собственной отвергнутости. Какая презентация новой книги, о чем ты, у меня в планах сегодня лежать и слушать Пласибо, и думать, что даже Брайан Молко нашел в себе силы перестать скулить и принимать таблетки горстями, нашел в себе силы писать плохую музыку и выдавать ее за "ничего-так-и-было-задумано".

У меня даже есть фантазия, что 99% моей теперешней нелюбви к нему обусловлено его предательством: куда же ты, вернись, пиши песни о том, как тебе плохо. На ютьюбе одна девочка написала: "Это ужасно, но мне хочется, чтобы с Патриком Вульфом произошло что-то ужасное, чтобы он снова начал писать о тоске".

Это не жизнь, это - мучительное разделение с жизнью, какой она должна быть: в час дня я слушаю Элвиса, и меня переполняет желание писать, в семь вечера я пялюсь в потолок. Больше всего в Праге меня поразили фотографии, где Кафка был денди, и мне показалось это таким ужасающе правдивым: ты можешь сколько угодно долго подбирать одежду и гвоздики в петлицы, можешь даже работать в пристойном месте и даже кое-как выполнять желания родителей хотя бы немного процветать - и ненавидеть себя, ненавидеть себя, ненавидеть.

У Борхеса - "Борхес и я" - противопоставление, окончательный разрыв связи я-автор: тот, кто пишет, и тот, кто смотрит на написанное, - и совсем по-другому у Фаулза, "Кротовые норы": расщепление на сотню людей, каждый из которых что-то дописывает на одном и том же листе. Я - стихийное скопление людей, каждый из которых пересказывает друг другу личную драму, истории наслаиваются одна на другую и теряют свою индивидуальность, теряют накал.

Ты привыкаешь к тому, что у тебя не получаются долгосрочные отношения с людьми; как они могут получиться? Мы говорим о том, что я испытываю, и я отвечаю: "Иногда мне так сильно хочется причинить тебе боль, что мне приходится ругаться с тобой, просто чтобы ты ушел". Чтобы ты делся куда-нибудь. Подальше от меня.

Это утомляет; расчленить себя на заднем дворе, купить пластмассовую ванночку и окунать в раствор щелочи. Мне раньше самым симпатичным образом во всей драматургии казался сартровский Орест, облепленный мухами, который плакал, но все равно заносил меч: неизбежность повторения, какой-то туповатый и тупиковый фатум. Да-да, "life is a flat circle".

Это такой стишок, нужно выучить: тебе хорошо - и снова плохо-плохо-плохо. Хорошо - и снова плохо-плохо-плохо.
Ты привыкнешь.

@темы: Подними индекс самоубийств своим вкладом, Как насчет щепоточки страданий

URL
19:00 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Мы идем с Карла Маркса на городской вал, и уже не холодно - во всякому случае, не так холодно, что хочется поддержать Молко в битве за солнце. Половина двенадцатого ночи.

Мне нужна прямая трансляция в прошлое, чтобы рассказать себе, что многие вещи очень быстро потеряют свою значимость: только взгляни на дыру в моем сердце! посмотрел? а теперь пора купить новый пиджак (стоит признать, у меня очень много новых пиджаков за последние два месяца). Пока мы идем к автобусу, мы обсуждаем, что завтра-будет-тепло-в-воскресенье-мы-можем-пойти-в-парк-или-на-чтения; мне нравится заниматься совместными делами, которые требуют от меня "исключительно по способностям". Мы снимаем девушек, с которыми я заранее договариваюсь, и эти девушки рассказывают мне о своих парнях, о своих девушках, о том, как они случайно сожгли кекс - и по-настоящему расстраиваются, когда мы с ними расстаемся.

- Как люди вообще тебе столько доверяют?
- Магия - это моя работа.
- Твоя работа - это позволять им чувствовать себя значимыми.

"Я не могу понять, когда ты шутишь, а когда серьезно говоришь о том, что чувствуешь". Я перестал серьезно говорить о том, что чувствую, и, в целом, перестал "серьезно чувствовать". Мне нравится, что в редакции целый день солнце, и, поэтому, когда бы ты ни пришел, помещение кажется желтым. Мне нравятся мои новые лоуферы и велюровые бордовые штаны. Мне нравится горячий миндальный пирог и кофе в соседнем квартале, ну и еще книга с прошлой недели была ничего, а в остальном я прошу рабочих сцены делать ниже градус драмы.

Единственное, чему я научился за все это время, - panta rei; на позапрошлой неделе у меня случился очередной криз, и я набрал ледяную ванную, в которой мерз около двадцати минут, а потом ошпарил руку, потому что я физически не могу переносить этих резких выпадений: привет, вот я работаю для крутого журнала, вот мой друг-фотограф, которого я могу трогать без урона для себя, а вот я царапаю свои руки, составляю письмо об отказе от работы (и не отправляю его, а потом ненавижу себя еще и за это) и рыдаю часами.

Происходит ускользание, потеря связи с переживаниями; это как ходить на фильм, который ты уже смотрел несколько десятков раз - и там ничего не изменилось ни в посредственной актерской игре, ни в смутной бесталанной режиссуре - и зачем ты вообще на него ходишь, в таком случае? У тебя просто пожизненный абонемент - ах, это многое объясняет, придется научиться делать попкорн и получать удовольствие.

Получать удовольствие от собственных страданий - это проблематичный вызов, я с такими не сталкивался со времен эссе по обществознанию. Все перешло исключительно в область физиологии: мои последние духовные страдания связаны были с растущими цифрами заключенных в СНГ. Это становится историей о других людей: "Я и В.А., однажды мы..." - и обычно уже здесь мне становится лень рассказывать, я махаю рукой и смотрю в сторону.

Я начал понимать эту патологическую жажду серебряного века использовать имя-отчество; возможно, это не столько дань уважения, сколько христианское "подставление второй щеки": когда ты помнишь не только цвет ее волос, глаз, количество родинок на боку, но все еще не забываешь, какой ее любимый алкоголь, что она курит и какое у нее отчество; и с одной стороны, казалось бы, зачем, а с другой стороны, если уж ты любил этого человека, то теперь не стоит пренебрегать обязанностями хранить информацию. Я - Гринготтс людей, которых когда-то любил; швейцарский банк эмоциональных надломов и сотен прослушиваний Birdy - напишу это на визитках: "лашден: слушаю английский фолк, пишу тексты, делаю магию".

Не впускать никого в свою жизнь и не выпускать из нее: люди, которые знают меня близко, остаются рядом исключительно благодаря стокгольмскому синдрому.

@темы: Антон Лашден решает не умирать, Подними индекс самоубийств своим вкладом, Это мой мальчик!

URL
04:32 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.




The paradox or our minds
Too much to believe, too much to deny
You fool me again to quiet my pride
But I’m a human, I come with knives

I never promised you an open heart or charity
I never wanted to abuse your imagination

I come with knives
I come with knives
And agony
To love you



@темы: Подними индекс самоубийств своим вкладом, Я завещаю это своим детям

20:51 

CHVRCHES - TETHER

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Тогда говорили о Воннегуте, и он вспомнил про отрывок из "Бойни", пересказ сюжета о Содоме и Гомморе, и сказал, что больше всего ему нравится человечность этого жеста, его мнимая беспечность: обернуться, зная, что ты превратишься в соляной столб, обернуться - и навечно застыть свидетелем разрушения двух городов, обернуться потому, что ты не можешь не обернуться.

Я читаю про Орфея; Орфея, который спустился в Аид за Эвридикой, потому что не смог представить себе, как жить без той единственной, для кого он сочинял песни, как жить без той, кто поднимала на него глаза и улыбалась ему, как жить без нее - и Орфей, обманывая богов, пришел за Эвридикой, чтобы снова почувствовать себя живым, чтобы снова жить. И было только одно условие: не оборачиваться. Не смотреть.

Каждый день раскрываешь грудную клетку, чтобы одиночество и боль выедали твое сердце; ладони подставляешь ветру, чтобы стереть последний ее запах; забываешь смотреть на календарь и на часы, ведь время теряет количественные характеристики и превращается в бесконечное "Ее здесь нет". Ты привыкаешь к тому, чтобы сворачиваться в комок и до рассвета смотреть в стену, боясь закрыть глаза. Ты боишься темноты, потому что в темноте слишком много воспоминаний. Ты боишься самого себя.

Когда Эвридику отпустили, Орфей вцепился в ее руку и повел за собой: и ее узкая маленькая прохладная ладонь так удивительно подходила к его ладони, и сама она, покорно идущая за тем, кто забрал ее из царства холода, как-то болезненно заполняли пустоту внутри него. И было трудно поверить, что эра опустошенности и надорванности наконец закончится. Было невозможно поверить, что страх, боль и чувство брошенности, скулящее внутри, наконец закончатся. Поверить в это было нельзя, и за три шага до выхода из Аида

Орфей обернулся.

Хотя бы одну секунду быть уверенным, что ты не один.
Хотя бы одну секунду знать, что кто-то есть рядом.

Этот панический, нарастающий страх одиночества, от которого больше не спрятаться и никуда не деться - у меня немеют пальцы от осознания, что я всегда буду изолирован собственными чувствами; и это даже не клетка с прутьями, через которые можно совать хлеб и просить соглядатая дать воды - это бетонный саркофаг, где мне приходится стоять на носках, запрокинув голову, чтобы не захлебнуться в самом себе.
Я разрушенная башня-близнец, остова которой никак не уберут;
Я человек, которого никак не отыщет поисковой лабрадор.

Это ритмичное отчаяние, безысходность, поделенная на такты: сегодня ты улыбаешься, завтра ты запутываешься рукой в своих волосах и беззвучно кричишь, потому что слова перестали выражать твои ощущения, слова уже давно не значат ничего. Как описать то чувство, которое возникает, когда в магазине, выбирая между яблоками и грушами, ты вдруг понимаешь, что разницы никакой нет ни в этом выборе, ни в любом последующем - беспомощность и твоя собственная бесполезность захлестывают, а ты даже не можешь заплакать. Как описать то чувство, когда ты моешь посуду и в определенный момент понимаешь, что ты не можешь выполнять даже эти элементарные функции, ты разваливаешься на части - и никакая воля, никакая рука не удержит.

Ровно пять минут космической музыки, которую я ставлю на репит. Я хотел бы попробовать наркотики и раствориться, я хотел отречься от самого понятия сознания, от способности рефлексировать, от способности чувствовать, думать, быть.

Я хочу уйти в минус, стать негативным пространством: сколько ни отдашь, ничего не вернется обратно - я хочу открыть глаза и не видеть, говорить и не слышать самого себя. Во мне пропадает так много света.

В ночи много темноты, но во мне ее больше.

@темы: тексты, Это мой мальчик!, Подними индекс самоубийств своим вкладом

URL
00:38 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


"Когда мы влюблены, мы выглядим нелепо". Что же, пускай так, но я не чувствую ничего, откуда тогда это нарастающее впечатление абсурдности?

В комнате пахнет стиральным порошком; я как будто превращаюсь в обезумевшую прачку Золя, которая драит и штопает чужую одежду днем и зашивает саму себя по ночам, я как будто бы каждое утро просыпаюсь в чистилище и с чувством невыполненного долга окунаюсь в очередную порцию неудач и претерпеваний. Эмиль, когда эта книга кончится? у меня нет сил стараться, я плохо прописанный герой без будущего, который должен умереть под повозкой, пожалуйста, пусть этот автор осознает свое бессилие.
Ночью я листаю философский словарь и от культа богини матери до постмодернизма, от шаманства до идеализма, от Диогена до Дерриды - ни одного ответа на интересующие меня вопросы. Мне с каждым днем все больше любопытно, как долго можно протянуть, осознавая полную бессмысленность своей жизни, щепетильно проверяя, стало ли меньше причин жить и как-то злорадно радоваться, обнаруживая, что радостей стало на одну меньше, обнаруживая, что счастье ушло в минус, обнаруживая, что все течет и все изменяется только в худшую сторону.

В соседнем подъезде живет мальчик в красивом пальто, который в пять утра выгуливает подслеповатую таксу, и, пока я, поджав ноги, смотрю, как такса, надрываясь, прыгает в сугробах, он успевает выкурить две сигареты. Мне начинает казаться, что на этом этапе снова надо начать курить, чтобы ставить пепельницу на живот и, устало приподнявшись на локте, с вызовом смотреть в стену, выпускать дым. Без зеркала я не помню, как выгляжу. Без паспорта я не помню, как меня зовут.

Ночь длится и длится, словно змея, прикусившая собственный хвост и от злости и страха выпускающая яд в самое себя. Я единственный источник собственной боли, я единственный, кто эту боль испытывает - солипсизм в его кристальной чистоте. В специальной теории вероятности мне нравится представление о том, что у света одинаковая скорость: одновременно это грустно и радостно знать, что свет рано или поздно достигнет тебя, просто тебе не повезло быть на Нептуне. Стоило выбраться ближе к солнцу. Стоило уехать на море, стоило упаковать вещи на неделю раньше - я по-прежнему здесь, у меня по-прежнему кровоточит палец, я все так же перебираю во рту названия "Прага, Хельсинки, Осло, Лидс, Ливерпул, - и дальше быстрее: Манчестер, Брайтон, Париж, середина нигде, середина никого, ничто на всех сторонах света".

В семь тридцать утра снег забирается в сапоги и мочит носки, и я не чувствую стоп, и мне жжет губы и щеки, и я останавливаюсь на середине дороге, и надо мной скрипят сосны, и собака рядом покусывает лапу, и вдалеке мерцают огни высоток. Когда я запрокидываю голову, я не вижу звезд, и меня больше не изумляет моральный закон внутри себя, меня изумляет космическая, предельная пустота, отчаяние размером со вселенную, которое пульсирует внутри меня. Tantrum - это когда ты срываешься и кричишь от злости, despondency - это когда ты плачешь от неспособности испытывать tantrum.

Брайан Молко советует мне быть нечистым и выпустить на волю свою тоску, потому что у него перехватывает дыхание каждый раз, когда я теряю контроль. Однако Брайан вот уже десять лет как не придерживается этой точки зрения. Брайан Молко, вместе с которым мы "хотели действовать, но мчались под откос и падали-падали-падали. Нет, ты никогда не увидишь меня одиноким" - этот Брайан Молко заперт в 1994 году, за два месяца до того, как я появлюсь на свет.

Тоска была в этом мире и до меня, и в это трудно поверить.
В это так трудно поверить, когда каждый мой день начинается с изобретения печали, боли и чувства бесполезности.

If I could tear you from the ceiling
I know the best have tried
I'd fill your every breath with meaning
And find the place we both could hide

Don’t go and leave me
And please don’t drive me blind

I know you're broken
I know you're broken
I know you're broken
I know you're broken

@темы: Как насчет щепоточки страданий, Подними индекс самоубийств своим вкладом, Это мой мальчик!, Я завещаю это своим детям, тексты

URL
00:41 

lock Доступ к записи ограничен

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:26 

синдром поиска глубинного смысла

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


В темном-темном городе, на темной-темной улице, в темном-темном доме, в темному-темном подвале, в темной-темной комнате
Шерлок Холмс прячет Джима Мориарти.

Меня травмирует не столько то, что Джим сидит уткнувшись лицом в колени, прижавшись к стене (потерянный брошенный мальчик). Меня убивает то, что Шерлок Холмс, который спрашивает: "Почему ты никогда не чувствовал боли?" - дрожит в его присутствии и кривит губы, когда Джим отвечает: "Боль чувствуется всегда". Боль чувствуется всегда, мистер Холмс: и когда ты стреляешь себе в голову, и когда ты видишь, как единственный человек, которого ты хочешь получить, предпочитает сидеть в продавленном кресле и слушать байки про войну вместо игр с тобой. О, мистер Холмс, боль чувствуется абсолютно всегда. Боль, одиночество, потери, смерть чувствуются абсолютно всегда. Хочешь я расскажу тебе?.. Хочешь я покажу тебе?..

Мистер Холмс, который теряет контроль и приползает подыхать к Джиму Мориарти, рыдает перед ним на коленях, и Джим поет о том, как все это скучно. Как скучно, Шерлок, быть вечно запертым здесь; как скучно смотреть на твою жизнь без меня, ты такой скучный, такой скучный, что я сажусь перед тобой на колени и умоляю остаться. Я смеюсь и плачу, смеюсь и плачу, плачу, плачу, плачу - и растерянное лицо Мориарти, когда он видит судороги Шерлока и тихо повторяет: "Шерлок умирает".
Мистер Холмс, что вы знаете о боли, если человек, который наконец может быть только вашим, хочет снова уйти от вас. Что вы знаете об ожидании? Что вы знаете о тоске? Вам известно чувство утраты? Вам известно чувство утраты - Джим, улегшись рядом с ним, снова встает. Это не Шерлоку надо принять решение: выжить или умереть - это психопату Джиму Мориарти нужно решить, оставить Шерлока себе и убить его или отпустить его и быть одному.

Мне нравится не только то, что Джим взволнованно ходит на цепи, как собака, мечущаяся перед раненым хозяином, мне нравится то, как он, широко открыв глаза, рассказывает Шерлоку, как он дорог другим людям. Джим Мориарти, измеряющий цену людей в стоимости их костюмов, рассказывает социопату Шерлоку Холмсу о том, как другие люди нуждаются в нем. "Мертвым быть хорошо", но миссис Хадсон будет плакать. Мамочка и папочка будут плакать. Ирэн будет плакать. Джон наплачет целый океан слез. Я буду плакать, Шерлок, я смеюсь и плачу, плачу, плачу. Без тебя я могу только плакать.

Джим знает о нем все, так просто управлять человеком, когда ты знаешь о нем все. Ты знаешь, кем он дорожит больше всего (и это не ты), ты знаешь, чего он боится больше всего (и это не утрата тебя). Ты все это знаешь - и поэтому, отвернувшись от него, чтобы не видеть, как тот дернется от одного упоминания имени, говоришь: "Джон точно в опасности". И буквально через секунду эти кривляния "Я что-то не то сказал? Ты передумал?", чтобы не разрыдаться, которые переходят в отчаянный вопль: "Шерлок!"
Джим не хочет больше быть один, но не может оставить себе Шерлока, потому что смеется и плачет от того, что любит его слишком сильно. Любовь, граничащая с ненавистью. Ненависть, переходящая в любовь.
Зависимость, от которой нельзя избавиться.

В сознании Шерлока Джим Мориарти сидит в смирительной рубашке, затянутой на все ремни, чтобы он не мог освободить рук и найти себе еще один пистолет;
Джим Мориарти сидит в комнате с мягкими стенами, где он не сможет себя поранить;
Джим Мориарти закован в ошейник, чтобы он никуда не ушел;
в сознании Шерлока Холмса Джим Мориарти готов ждать его целую вечность.

Джим готов провести с ним целую вечность.

@темы: fiction, Как насчет щепоточки страданий, Подними индекс самоубийств своим вкладом, до того, как стало мейнстримом, Лили

00:51 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
URL
00:37 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Ты ассоциируешь себя с одиноким, брошенным, сломанным психопатом со множественными истероидальными эпизодами, истерической амнезией, зависимостью от девушки и маниями. С чего бы это.


@темы: до того, как стало мейнстримом, Лили, Подними индекс самоубийств своим вкладом

URL
16:48 

lock Доступ к записи ограничен

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
01:12 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Вчера, например, я обдумывал этот скандинавский опыт жизни в одиночестве, когда вот у тебя есть работа, небольшая квартира и проездной на автобус, который ходит от гипермаркета рядом до здания главного офиса. И ничего у тебя больше нет, потому что ты поднимаешься в 5:30, полтора часа едешь на работу, пьешь там кофе, обсуждаешь матч, который вчера смотрел по телевизору, работаешь, собственно, а потом в шесть выходишь из офиса, в восемь покупаешь кочан брюссельской капусты и обезжиренный йогурт, а потом идешь домой.

Мы вставали даже не в 5:30 - мы вставали в пять утра, ели черничный йогурт с мюсли, и я пил очень горячий чай, просто чтобы открыть глаза. Вот выходишь ты из дома, отпихиваешь кошку ногой и через лес идешь к автобусу: а что, зеленая зона, дом в лесу, очень экологично, рядом озеро, как прелестно, боже, скорей бы уснуть/умереть - через два часа приходишь в лицей, в шесть вечера уходишь из лицея. Дома в девять.
Меня в Швеции поражало даже не столько это утомительное каждодневное повторение: подъем-черничный йогурт-лицей, - сколько видимое отсутствие хоть каких-либо изменений. Живешь в стране, где тебе в месяц дают пятьсот евро просто за то, что ты приезжаешь в лицей (сначала кажется, что пустая трата денег, но ты попробуй подниматься каждое утро в пять), и тратишь эти деньги на конфеты. Почему не поедешь куда-нибудь? "Не знаю. Никак не могу собраться".

В стране, где нет бедных, где девушка-грузчик несет те же мешки, что мужчина-грузчик, где у всех есть все, за лицеем стоят и курят марихуану. Зачем? А день на пятый, когда перестаешь выбирать одежду, когда просто надеваешь первые попавшиеся вещи, когда даже не включаешь плеер, а просто смотришь на бесконечную Швецию за окном, понимаешь, откуда эти гигантские цифры подростковых самоубийств. Жизнь есть, смысла в ней нет.

На химии можно было строить бензольные кольца в 3д, и я развлекался тем, что старался наполнить осмысленностью это действо: молекула к молекуле, чтобы образовать кольцо, которое ты потом сам и разрушишь, чтобы построить очередное кольцо. И мне это никогда не удавалось, как, в общих чертах, мне не удается ничто, и все как было странной попыткой придать хотя бы видимость смысла, так оно и осталось.

Никакого движения.
"Летящая стрела неподвижна, так как в каждый момент времени она покоится, а поскольку она покоится в каждый момент времени, то она покоится всегда".

@темы: Как насчет щепоточки страданий, Подними индекс самоубийств своим вкладом

URL
19:43 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
главная