Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

United States of Postmodernism

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: письма с того света (список заголовков)
02:02 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.

слово, которое повторяют несколько раз, теряет свой смысл; сон, который снится на протяжении долгого времени, теряет начало и конец, ты снова и снова приходишь в одно и то же место, ты видишь одни и те же лица, и никак не можешь вспомнить: как все это началось? почему я здесь?
я просыпаюсь в 5:49, смотрю на часы и снова ложусь, успокоенный тем, что время еще есть. "время еще есть", но лучше было бы отвлечься от концепции времени, от высчитывания: три дня до новой поездки. три часа до нового дня.

в питере: зубы сводит от желания зевнуть, пальцы чешут под кадыком и извлекают изо рта глухое, кашляющее "р". петляем от фонтанки до обводного, дома становятся одним бесконечным домом. каждый тебе сосед, каждый тебе близкий; сотни окон, сотни дверей. на перекрестке яркий свет разрезает воздух, и пространство выдыхает открытой раной. у с. не дом, а декорации к литературе русской эмиграции: высокий потолок, ступеньки, предназначенные для того, чтобы слышать в спину: "осторожнее!" - и не быть осторожным.

ночью светло, и он говорит: "и это - белые ночи? и все?" - и мы смеемся, долго, с этого, "и все". и это - моя жизнь? и все? и это - я? и все? мы смеемся; чем дольше, тем становится очевиднее, что перестало быть смешно.

я говорю: хочется в другую языковую среду, выйти из русского вон. привожу ужасающую метафору, в худших традициях почвенников: представь, что русский - земля, и я черпаю из него, вытягиваю подходящие слова, и из земли растут цветы ( -- из моего тела растут цветы, и это - вечность --) ; и однажды эта земля превращается в грязь, и я только пачкаю руки, я только мараю себя языком, который больше не описывает то, что мне хочется описать.

я хотел бы попасть в другое место, в другой город, в другую страну, молчать какое-то время, исключительно м о л ч а т ь.

@темы: тексты, письма с того света, Это мой мальчик!

URL
02:26 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Nollaig Lou решил, что ему будет любопытно в жизни тратить время на то, чтобы реализовать идеи, о которых я рассказываю за пять минут до прихода автобуса. Поэтому он нарисовал для меня рыбу, которая живет внутри точки.
Гисли - это "заложник" в переводе с какого-то языка.




А скоро исполнится тринадцать, и можно убегать из дома, перепрыгивать через забор – на велосипеде до залива, и смотреть, как солнце тонет в бирюзе, и подставлять лицо под золото, и слышать, как сверчки расправляют крылышки, перешептываясь о том, что видели ночью.

У Гисли родинка над верхней губой, и на запястье браслет «Люблю» из сладких конфеток; он любит свешивать ноги из своего окна на втором этаже дома, обрывать ивовые листья и проверять, как растет пшеница в банке, оставленной под раковиной. Жестяная коробка под подушкой: карточки бейсболистов и оборванный кусок конверта от виниловой пластинки Лауры Ниро – на коробке ракета.

Гисли мечтает стать космонавтом, и по ночам, когда родители желают ему спокойной ночи, он вылезает из окна и смотрит на звезды, тянет руки, обнимает небо. Гисли закрывает глаза и улыбается этому чувству: от жизни колет ладони и чешется щека, как от мягкого свитера; и вглядываешься потом в темно-синюю скатерть с кусочками фольги и редкими самолетами, а у дома, в паре метров от задней двери, подпрыгивает рыба, и серебристый бок блестит в свете луны. И ты почему-то смахиваешь слезы: то ли глаза устали, то ли понимаешь, что больше никогда не будешь так счастлив.
Счастье – это ведь не кредитная карточка и дорогой пиджак, счастье – это когда набираешь в грудь воздуха и хочешь дышать, а в глазах темнеет, и ты словно отрываешься от земли. Маленький, легкий; прищурься – и вот уже дома не видно, только огромное небо и ты в нем. Вот твое место в мире: ты здесь не чужой, ты не чужой.

Да, рыбы; мама боялась переезжать в Норвегию, все думала, что фьорды растают от ее густого голоса с юга Америки, и привезла с собой золотых карпов. «На удачу», - а на самом деле, хотела привезти с собой солнце, вот и заставила весь дом картинами с подсолнухами, янтарем и фотографиями полей. «Рыбы замерзнут», - пожал плечами папа, но пруд вырыл, посадил кусты и принес домой маленькую скамеечку, чтобы мама могла опускать руки, не боясь упасть.
Длинные рыжие волосы падали в воду, и, когда мама откидывала голову назад, по спине текли зеленоватые тонкие струйки. Мама была красивой, мама была счастливой – и Гисли был счастлив.

И странно было потом смотреть на нее измученную и какую-то выцветшую на белых больничных простынях: «Просто мне здесь не место» - «В Норвегии?..», - она рассеянно обводила рукой комнату, будто показывая: здесь. Мама была одной из тех людей, которые пришли в этот мир по ошибке, словно перепутав автобусы или выйдя на другой остановке. Она носила красные платья, красила губы розовым и заправляла за ухо пышные пионы – и в городе на нее косились, смеялись, шептались за спиной. А она выше поднимала голову и шла вперед: просто чувствовала, что радости в покупках три по цене одного нет. Объяснять никому не хотела, доказывать что-то сил у нее давно не было – вот и ходила по улицам со слухами на поводке, и только дома опускала плечи и закрывала лицо руками.

Много плакала в последние годы.

Гисли дотрагивался до ее лица и смотрел, как под ладонью исчезают веснушки. Мама была хрупкой, слишком хрупкой – дзинь-дзинь! – и трещины морщин проходятся по лицу, на венах распускаются кровоподтеки и губы дрожат. А что было делать с ней – он не знал; сидел часами около кровати и мял край пододеяльника. «Иди, там же целый мир». – «А ты?» - «Я видела, что хотела». Но он не уходил: смотрел на ее лицо, старался запомнить.
Она исчезла просто, без лишнего шума: словно накрыли рукой и спрятали в карман.

Для двоих дом был слишком большим – продали, картины – продали, вещи – раздали, от мамы остался запах ноготков и зацветающий пруд. Гисли решил забрать одну рыбу, а остальных отец выпустил в море: плюх! плюх!... И много белой пены у скал. Почему-то запомнилось именно это: не треморные руки отца, не его испачканная рубашка, не заплаканные глаза, а белая пена.
Переехал в Осло; а в Осло и звезд нет: только блеклая пленка электрических отсветов и шум машин. Маленькая квартирка под чердаком, рыба на подоконнике, учебники по экономике – о счастье речи нет, как бы дотянуть до следующего года, ведь надо выплатить кредит за обучение. Четыре стены, пять рубашек, шесть этажей от подвала до истертого лоскутного покрывала, которое еще мама шила.

Небо сжалось до одного проема окна.

Мир сжался в точку.

Don’t say word and nobody gets hurt
Don’t say word and nobody gets hurt



Прослушать или скачать Mesita Hostages бесплатно на Простоплеер

@темы: тексты, письма с того света, до того, как стало мейнстримом, Лили

01:44 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


О, Уильям, не открывай глаз.

Держи меня за руку крепче, мой дорогой, и пусть не будет ничего, только крики чаек и шум моря; и пусть не будет ничего, только ты и я, ты и я. Плечо к плечу - и возьми мой шарф, и улыбнись, прошу тебя, улыбнись, когда я проведу ладонью по твоей щеке и сотру слезу. О нет, мой дорогой, мы не прощаемся, не прощаемся, прощания - ничто, а мы с тобой - тепло объятий и поцелуй в тамбуре поезда, который везет нас в неизвестном направлении, а мы с тобой - одна чашка на двоих, одно одеяло на двоих, одна жизнь на двоих.

О, Уильям, не открывай глаз.

Обними и уткнись в мою шею, и не слушай ни рева толпы, ни воя сирен; мы были здесь в прошлом году, помнишь? и песок был золотым, и твоя кожа была золотой, и ты, мой дорогой, смеялся, когда я целовал тебя между лопаток, и небо падало постоянно, и ты прятал меня под собой, чтобы спасти. А я задыхался, глядя в твои глаза, я задыхался, чувствуя тебя на себе, я задыхался...
Дорогой, я задыхался, и вода была в легких, и ты ничего не мог сделать, поверь мне, ничего.
Знаешь, так иногда бывает, что плывешь - и сил не хватает, живешь - и сил не хватает, терпишь - и не хватает сил, Уильям, не хватает сил.

О, Уильям, не открывай глаз.

Говори со мной, продолжай говорить со мной. Помнишь, ты обещал мне целое королевство, Вильгельм Завоеватель?.. Помнишь, обещал поля из лаванды, чай из мяты, тонкие шерстяные покрывала и корону из проволоки?.. И ты смеялся, ах, как ты смеялся, и целовал мое лицо, и я чувствовал, что перед нами - целый мир, который я смогу тебе подарить. Перед нами - целая жизнь, которую мы сможем разделить. Но тут - ни принцев, ни королей, ни зеленой лужайки, ни пластинок в истертых конвертах, ни цветов в кашпо.
Только тут ничего этого нет, мой дорогой.
Тут темнота.
И я - темнота.

О, Уильям, прошу тебя, открой глаза.
Дыши, Уильям.
Дыши.



@темы: тексты, письма с того света

URL
01:31 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


...и вот я лежу в вереске, и где-то раздается глухой треск ветки. Ржавые иголки колют ладонь, и под свитером по спине течет холодная капля пота. Это - иволга, так учил отец; иволга мелко хлопает крыльями и взвивается выше и выше. Поворачиваю голову, и перед глазами куст черничины, ягоды спелые, но руку поднять и протянуть тяжело.
Теперь все тяжело.

Помню три вещи, ничего больше не помню.

Помню, как летом, когда мы уезжали на озеро, отец с самого утра уходил рыбачить. Открывал дверь, и в дом заползал туман: я прятался под одеяло с головой и не было чувства прекраснее, чем эта полная защищенность от холода и одиночества. Теплая шерстяная темнота - я дышал неглубоко, редко, и терся щекой о прохладный бок подушки.

Помню, как от малины на руках оставались красные следы, и я смотрел, как на вычищенный до блеска пол падали капли: кап-кап-кап - и лужица росла и росла, во рту был привкус ванили и слоеного пирога, а я не мог сдвинуться с места. Завороженный стоял и смотрел: кап-кап-кап - и не видел ничего, кроме этого. Ни как пришла мама и беспомощно открыла рот, ни как отец замер в дверях.

Помню, что когда-то были счастливы.

Но теперь - нет.

@темы: письма с того света, тексты

01:05 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.



Я открываю глаза. В соседней комнате диктор рассказывает о погоде на завтра.
Погода на завтра мне больше никогда не понадобится.

**
Я сижу на предпоследней парте; учитель скрипит мелом по доске. На плечах его шерстяного пиджака - белые хлопья перхоти. На его пальцах - белая пыль от мела.
Никогда не видеть больше ни этого места, ни этого человека.

**
Это длилось ровно секунду: я стояла у края платформы, заглядывая в темный тоннель.
Он закричал: "Отойдите!"
Но я не отошла.
Я слишком устала куда-то идти.

**
Я помню, у него всегда хорошо выходило рисовать акварелью. А у меня?..
У меня ничего не выходило хорошо.

**
Он хлопал меня по спине и приобнимал за плечи: "Ворчливый старик!.. Тебе только двадцать! В кого ты превратишься к сорока?!"
Я ни в кого не превращусь. Никем не стану. Я никто.

**
Я помню, как вчера: она стоит в примерочной, в этой своей длинной белой юбке, и, прижав ладони к лицу, плачет. И я спрашиваю: "Почему?..". Почему ты плачешь? И она мотает головой из стороны в сторону, как будто бы объяснить нельзя. Нет таких слов.
Потом она сидит и рыдает рядом со мной и все дергает мою руку, крича: "Почему, почему, почему".
Объяснить нельзя. Нет таких слов.

**
Я спускаюсь по ступенькам, и, когда между песнями в плеере возникает пауза, я чувствую, что нет никакого смысла. Куда-то дальше идти. Что-то делать.
Смысла жить нет.

**
Он приподнимал бровь и говорил, что не может понять, как на это можно решиться. "Какая нелепость..."
А потом я смотрел на его плачущую маму. Потом я смотрел на его пустую половину шкафа. Потом я ложился на его подушку.
И не мог понять.

**
Это был понедельник, двадцать третье число. Я проснулась в десять двадцать и пошла чистить зубы. Паста была со вкусом манго. На кухне мой муж готовил омлет.
Я знала, что это день, когда я покончу с собой.

@темы: тексты, письма с того света

URL
00:47 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Хильди и ее холод


Время стекает с черных Свотч, вцепившихся в запястье, на фарфоровое блюдце: никак встреч с друзьями и пометок в ежедневнике, никаких билетов в театр или кино, ничего больше.

У Хильди не характер, а три с половиной сантиметра снега, от которых стынут руки - не поцелуешь и не дотронешься; Хильди водит ладонью в воздухе и прижимает к груди виниловую пластинку: не на щите, а со щитом.

Была маленькой: варежки из шерсти, черных шарф, пуховик - и щеки стынут от холода, и в глаза летит снег, и Хильди словно заперта в куртке, но все равно бежит вниз, бежит, нога цепляется за корень, и она валится. Смех, смех, смех - много смеха, у Хильди красные губы, голубые глаза, светлые волосы. Хильди еле ворочает языком, говорить не о чем, потому что все внутри - руку протягиваешь, и счастье течет по запястью.

А теперь наклоняет голову, когда смеются, и чуть приподнимает уголки губ: совсем непонятно, что делать - рассеянно оглядывается, встает с кресла и выходит из комнаты. Хильди потеряна, Хильди в лесу, но не слышно ни одного голоса, кроме ее шепота: "Пожалуйста". А вокруг - волки, волки. Хильди не умеет защищаться: расставляет руки, открывая грудь, и ждет клыков.
Ожидание боли, предвкушение боли, бесконечная война, от которой ни крови, ни убитых, только Хильди волчком кружится по комнате и кричит от страха.

Потом - уходит, и снова: тишина, ти ши на, и от этого особенно плохо, знать, что скоро все разобьется. Опускается на колени - просит, ложится в кровать - просит, закрывает глаза - просит. Но никто не слышит. Хильди одна, совсем одна, и холод от пяток к шее, и пальцев совсем не чувствуется.

Некого слушать и нечего слышать; во рту комья обжеванной ваты, в грудной клетке - испачканные марли - Хильди здесь больше нет.
Волки укладываются у ее ног - Хильди плачет и крепче сжимает пластинку.

Если рык прекратится, если прекратятся вопли, она сможет услышать музыку.
Да, там она сможет услышать музыку.

Время перестает капать на пол.
Дальше - холод.

@темы: тексты, письма с того света

URL
00:26 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Мы знакомимся между третьей и четвертой улицей, между двенадцатым и тринадцатым треком на моем старом уолкмене, мы знакомимся, когда она взмахивает рукой и спрыгивает с тротуара, а я прижимаю ее к себе и кричу: "Осторожнее!". Она смеется и замирает в моих объятьях, а потом делает шаг в сторону. Она плачет: "Меня не обнимали вот уже два года". Я не знаю, что делать; я просто обнимаю ее снова.
Я обнимаю ее.
Это лучшее, что происходит в моей жизни.

Я кричу: "Осторожнее!" ей снова и снова, на протяжении семи месяцев, я кричу ее имя и запутываюсь пальцами в ее волосах, она стонет мне на ухо и придумывает мне смешное имя, она зовет меня "Розмэри" - и вытягивается на моей кровати. Она любит смородиновый сок и сигареты без фильтра, у нее обветренные губы и родинка под ухом - я узнаю, что она боится щекотки и темноты, она прижимается ко мне под одеялом и кладет руку поперек моего живота.

"Мы все в дороге", - говорит она и показывает за окно: тысячи огней. "Мы все в дороге, завтра мы съедем из этой жизни".
Она не находит общего языка с матерью, она крадет деньги у отца, она не может найти работу - я люблю ее больше жизни, я люблю ее больше всего на свете - она берет мои юбки и возвращается в запахе метро и свежей выпечки. Она дотрагивается языком до моих ключиц, она целует меня в щеку, она садится на мой живот и закрывает лицо ладонями: "Я слишком сильно люблю тебя, так нельзя".
Так можно, отвечаю я.
Так можно: можно целоваться до обморока, можно не спать ночами, а смотреть в акварельное рассветное небо, можно заставлять ее смеяться и плакать, можно прятать ее под собой и медленно целовать ее спину. Можно слушать ее дыхание во сне, можно тереться носом о ее затылок, можно забывать стирать свои вещи и ходить в ее запахе.
Можно.

Так нужно.

Я кричу: "Осторожнее!" ей снова и снова: когда она проливает кипяток, когда она забывает потушить сигарету, когда она засыпает в ванной и перебирает спиртного. Я шепчу: "Осторожнее", и укладываюсь рядом с ней, я вдавливаю ее в свое тело, и она заводит руку, гладит меня по голове: "Я знаю. Я обещаю, что буду осторожной".

Она лжет.
Мы расстаемся между сорокой и сорок первой улице, между "Я на секундочку зайду за кофе" и "Я буду ждать тебя за углом", мы расстаемся, когда она оборачивается, чтобы помахать мне и сходит с тротуара.
Я УМИРАЮ ВМЕСТЕ С НЕЙ. Это похоже на взрыв, на мгновенную слепоту, на потерю опоры, это похоже на пулевое ранение: я бросаюсь к ней, но уже слишком поздно, УЖЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО - и я просто сажусь рядом и обнимаю ее, я не перестаю обнимать ее, я не перестаю любить ее, я не перестаю любить ее, я не перестаю любить ее любить ее любить ее любить ее любить ее

Она снится мне, и кажется, что ее пальцы касаются моего бедра и проводят до колена: "Так - приятно?". В ее глазах отражается свет ночника, в ее глазах отражаюсь я. Она целует меня, во сне она целует меня, она все еще целует меня. Во сне она все еще со мной, она со мной она со мной она со мной со мной со мной со мной

Никто ни в чем не виноват,
я просто не хочу просыпаться.

@темы: тексты, письма с того света

02:52 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Сегодня я попытался найти, как я справляюсь с собственной жизнью, когда тебя в ней нет.
Выяснилось, что обычно я просто пытаюсь умереть и воскреснуть к тому моменту, когда ты снова там появляешься.

Я бы мог пошутить, что при температуре 39 и стабильном полуобморочном состоянии, мне постоянно кажется, что ты обнимаешь меня, но какой-нибудь особенно дерзкий ум догадался бы, что я не шучу.


@темы: Антон Лашден решает не умирать, Как насчет щепоточки страданий, Подними индекс самоубийств своим вкладом, Фелиция Бауэр выела мои вены, до того, как стало мейнстримом, Лили, письма с того света

URL
22:10 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Есть моменты, когда я чувствую глубокую сопричастность со своей жизнью, когда те или иные части моего тела утопают в ней, как в болотной жиже, и я остаюсь замурованным в этой смоле. Мне не нужно ничего делать: моя жизнь, как камень, брошенный в воду, благодаря импульсу стремится к точке, которая мне неизвестна, но она существует; моя жизнь обретает какой-то смысл и цель, она становится не конвульсией, а преднамеренным рывком. И тогда мне нужно только моргать и улыбаться в нужных моментах - я становлюсь участником своей жизни, не всей ей, но какой-то определенностью частью. Я чувствую себя собой. Я надеваю нужную одежду, говорю подходящие реплики, я правильно шучу и реагирую на чужие слова - я постепенно вживаюсь в то, что называется моей жизнью, и жадно облепляю ее, как мясо обтягивает скелет, и жду, что из этого союза мертвой плоти и мертвых костей внутри родится стук сердца.

Большую часть времени я чувствую себя отрезанным от своей жизни, -от-ре-шен-ным- от нее, я чувствую себя зрителем постановки, которая мне не нравится, но я не могу уйти из чувства вежливости перед человеком, терзающим себя на сцене. Я чувствую себя пассажиром поезда, который попадает в тоннель и вдруг, в кромешной темноте, видит отблески другого поезда. Я не знаю ни его конечного пункта назначения, ни количества его пассажиров: и вот, я вижу, как кто-то выходит к окну и на короткий миг мы смотрим друг на друга, я и этот не знакомый мне человек, который стучит ладонью по стеклу и пытается что-то сообщить мне.
Я возвращаюсь к себе в купе, накрываюсь одеялом, достаю книгу, делаю большой глоток обжигающего чая. И только тогда понимаю, что это была моя жизнь, я сам нахожусь не в том месте и не в то время, не с теми людьми, не в том состоянии, я делаю не то, что нужно, и это страх парализует меня.
И я просто смотрю в потолок, я изучаю разводы, я спрашиваю, куда я направляюсь, а потом поправляю себя: это не так важно. Я не важен. Все вокруг не имеет ни малейшего смысла.

Я третьи сутки не могу реконструировать то, как я выгляжу: я распадаюсь на фрагменты и не собираюсь в целое. Я настолько оторван от своего существования, что, пока вчера я пытался потрогать свое лицо, я разодрал себе губу и поранил веко.
Я вообще не слишком уверен в том, что я существую.

@темы: Как насчет щепоточки страданий, Подними индекс самоубийств своим вкладом, письма с того света, тексты

URL
02:02 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.



Скачать бесплатно Son Lux - Flickers на Muzebra.com.


"Мастер приехал в город!" - она вскочила из-за парты и дрожащей рукой показала за окно.
"Мастер приехал!" - учительница захлопнула журнал и, шаря руками в карманах юбки, суетливо пыталась найти ключи от кабинета. Мы вывалились из школы - точно так же люди высыпались из домов, из многоэтажных офисов и заводов - мы шли за ним, за трясущейся клеткой, которая медленно тянулась по мостовой.
Я смотрел, как люди открывали двери; как люди открывали ставни; как люди звонили по телефонам: "Да, он здесь... Это точно! Быстрее выходи!"

Мастеру было не больше двадцати: обдерганная жиденькая борода, зачесанные редкие волосы, прыгающий кадык над воротником рубашки - он сосредоточенно разглядывал свое лицо в зеркале и, оттянув веко, ощерился. Никто не замечал этого, но я видел: мастеру было больно, когда он тянул себя за щеку, хлопал себя по бокам, переступал босыми ступнями по узким прутьям клетки.
Мастеру было больно.

"Мастер!" - закричала она, вцепившись в мой локоть. "Мастер! Я столько лет ждала вас! научите меня! пожалуйста!.." - она быстро облизала обветренные губы и рванула вперед. "Я так ждала, пожалуйста!.. Я столько ждала!" - она ухватилась рукой за решетку и, оскалив зубы, жалобно взвывала. "Мне уже шестнадцать, мастер! Я умоляю вас".

Он посмотрел на нее, словно очнувшись от долго сна, и, удивленно наклонив голову набок, поднял руку.
Все замолчали, и она, пораженная своей властью, сделала шаг назад. Трясущаяся клетка остановилась.

- Я покажу тебе, - сказал мастер. - Я покажу тебе.
"Он сделает это прямо здесь..." - толпа с недоверием обступила его со всех сторон, и мастер, аккуратно расстегнув пуговицы, снял рубашку. "Он сделает это!" - закричала какая-то женщина. "Я должна увидеть! Пожалуйста..."

Она стояла прямо перед ним, когда он достал из кармана штанов нож и приложил лезвие к своей грудной клетке.
- Смотри, - он улыбнулся. - Смотри очень внимательно.

Я стоял во втором ряду; я видел, как ее глаза наполнялись слезами, когда он медленно, сантиметр за сантиметром опускал нож внутрь себя. Я чувствовал ее сдавленный крик, я знал, что она хотела уйти, но лишь ближе прижималась к прутьям клетки.
Он вырезал свое сердце. Он смотрел куда-то через нас, наверное, видя девушку, ради которой он запер себя в клетке. Это говорят им всем: "это будет больно". "Это будет больно, вы понимаете, на что вы идете?"
"Вы умрете от этого", - они говорят это всем, но они все равно забираются внутрь клеток, чтобы почувствовать это.

Он улыбался; он улыбался той, ради которой он запер себя в клетке. Той, которая сидела в своей уютной квартире на рю де Флор, читая новый роман и лаская собаку. Той, которая не имела ни малейшего понятия, что он истекал кровью в незнакомом городе. Ради нее.

Ради нее последние три года он терпел боль и унижения, он заставлял себя просыпаться по утрам, смотреть на свое ненавистное лицо, кое-как бриться и день за днем вести многочасовую битву, обреченную на проигрыш. Битву за место для нее среди гнева, среди страданий и горечи, среди нескончаемых травм и слез.
Ради нее; той, которая никогда об этом не узнает.

"Они называют это "любовь", - она закусила губу и округлила рот, когда мастер сжал свое сердце в ладони. "Любовь - это когда много страданий и крови, ты понимаешь?.."

Я смотрел на ее затылок.
Я смотрел, как мастер оседает на колени и протягивает толпе свое сердце.
Я снял пиджак.

Мы все в некотором роде мастера этого искусства умирать, сжимая свое вынутое сердце.
Ты понимаешь?

@темы: Фелиция Бауэр выела мои вены, Подними индекс самоубийств своим вкладом, письма с того света, тексты, Как насчет щепоточки страданий

00:13 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Поезд стучит по рельсам: "-мы-доедем-скоро-мы-доедем"; женщина напротив меня поправляет вязанную кофточку и, взявшись за спицы, переводит взгляд на окно.
Дождь идет вторые сутки - она рассеянно проводит ладонью по лицу, словно стирая холодные капли со щеки, и отворачивается. Шорох газеты под ее сумкой, из который выглядывает кошачья мордочка. "Спи, мисси, осталось недолго", - кошка прячется внутрь и затихает.

Мы едем прямиком из Х.: я едва успеваю вскочить в последний вагон, моя мама громко кричит: "Ты забыл пальто, дорогой!", и я смеюсь, немного надуманно, театрально, к чему мне пальто - два дня в поезде, а там приедем, обживусь на новом месте, смогу купить что-нибудь подходящее. Мама всегда боялась, что я простужусь: шерстяной шарф весной, в мае, когда деревья уже покрылись зелеными листочками, почти прозрачными под ярким светом; несколько свитеров зимой, один под один, и обязательно майка внизу; теплые носки и обувь на меху - так нелепо, теперь это все так нелепо...

Я смотрю, как моя мама расплывается: наш поезд набирает скорость, и вот я уже не могу различить ее, стоящую в легком платье на перроне, вот она становится маленькой точкой, вот она исчезает, а вот я стою, сжав ладони, и ветер хлещет мне в лицо.
"Проходите, молодой человек, ваш билет, пожалуйста!" - я теряюсь, хлопаю себя по пиджаку, выворачиваю карманы - забыл, ах, забыл дома - дергаю за воротник рубашки, а кондуктор цокает языком: "Не нужно. Проходите".

Кресла - из темно-зеленого плюша; я утопаю в сиденье и погружаюсь в долгий глубокий сон, по крыше которого стучит дождь.
"Вы бывали там раньше?" - старушка по-птичьи наклоняет голову и откладывает вязанье. "Бывали?" - я отрицательно мотаю головой, и она задумчиво закусывает губу. "Вот и я нет... Все говорили: пора-пора, а я, знаете, откладывала, да, мисси?" - она касается макушки кошки, и та ведет ушами. "Страшновато, знаете, в мои годы переезжать..." - она по-девчачьи звонко смеется, но ее смех словно обрывают на половине, и она замолкает, снова оборачиваясь к окну.

Я дергаю верхнюю пуговицу рубашки - душно, постоянно душно, я задыхаюсь - и, стараясь не потревожить ее, выхожу в проход.
Мне нужен воздух, я задыхаюсь.
Я выхожу в тамбур: за узким окошком проносится подстилка темно-зеленого леса, и я замираю, глядя, как туман медленно льется прямо с неба на сосны.
"Красотища здесь..." - улыбается кондуктор. "Выходите?"
Я задыхаюсь, я тру шею и, прочистив горло, очень тихо говорю "Да".

Да.
Пожалуйста.
Я больше не могу.
Пожалуйста.

Он дергает за рычаг, и поезд останавливается. "Удачи!" - он машет мне рукой, и я вижу, как старушка растерянно смотрит на меня, остающегося на платформе.

Я вышел на станцию.
По земле лился туман.

Я не знал, где я.
Я не знал, кто я.
Я не знал, куда теперь дальше.

@темы: письма с того света, тексты

23:38 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Мы живем в 70 милях от города; ты не помнишь моего имени, я не помню, почему ты ложишься рядом со мной спать. За окном пасутся овцы; ты ставишь чайник на плиту, ждешь, пока он начнет взвизгивать, а потом наливаешь полную чашку, и запах крепкого чая стелется по полу.
Ты поишь меня холодным молоком, от твоих рук пахнет мелиссой, ты целуешь меня в лоб; по вечерам ты перебираешь мои волосы, гладишь меня по щеке и укутываешь меня одеялом.
Звезды кажутся очень далекими, и я прикладываю ладонь к стеклу, закрывая кусочки фольги на небе.

Наша колли бежит вниз по горке, трава слишком зеленая, небо слишком голубое, воздух слишком свежий; она лает на овец, и те с топотом несутся прямо к дому, белая пена, я вытягиваю руки и улыбаюсь, когда собака трется о ногу.
На взгорке растет лаванда; каждый день ты обрываешь по маленькому пучку и добавляешь в воду: так слаще - ты ставишь ее в вазочки, ты прячешь ее в комод, под подушку.
Ты пахнешь солнцем, ты пахнешь ветром, ты пахнешь любовью.

Я ловлю бабочек и прикалываю их к темному бархату; в кладовке все меньше места для коробок с махаонами.
Ты плетешь венки и расставляешь горшки с цветами перед порогом.
Ты засушиваешь зверобой, ты вышиваешь покрывало, ты рисуешь акварелью горы.

Я смотрю на продольный порез на твоей руке.
Я смотрю на продольный порез на своей руке.

Трава слишком зеленая, небо слишком голубое, воздух слишком свежий.

Я слишком живой, слишком живой, слишком живой.

@темы: тексты, письма с того света

02:29 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.


Милая,

этот ветер сложен из моего "пожалуйста", из трех с половиной песен Битлз, которые мы слушали до обморока на крыше твоего дома, из скрипа стекла под твоими пальцами: я стою перед твоим домом, а ты дышишь на стекло и прикладываешь к нему ладонь, сильно-сильно, словно стараешься стать ко мне ближе; этот ветер сложен из шороха песка под ногами, стука ракушек о прибрежные скалы, из шума моря: ты стоишь по щиколотку в воде, а я не могу поверить, что это все взаправду, ты и я, ты и я, это так нереально, это так невозможно,

ты и я.

Я помню, я помню отчетливо: ты оборачиваешься ко мне и улыбаешься, а потом, вдруг сорвавшись с места, разбрызгивая воду, подбегаешь ко мне и сжимаешь руки на моей шее: "Не отпускай меня" - и я не отпускаю. Я не отпускаю тебя.
Я не отпускаю тебя.
Я не отпускаю.

Но ты-то должна, милая.
Нужно разжать руки, нужно забрать вещи с берега, поднять корзинку и, повесив на ручку велосипеда, поехать домой; милая, пожалуйста, нужно забрать этот венок из вереска, который ты принесла, мы больше не сможем играть в принца и принцессу, потому что нашего королевства не больше не существует.
И меня не существует.

хх

Заведу-ка новый модный тег.

@темы: письма с того света

00:11 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.

Рэнт приходит и говорит такой: "Это фотографии из Лондона, детка, а теперь страдай"

xx

 

Трафальгарская площадь; Джонатан сидит в Pret-a-manger и раскладывает на подносе листики латука, Джонатан открывает баночку с шипящим яблочным соком (жадный глоток - пузырьки щиплют обветренные губы, Джон цокает, цокает второй раз, делает еще один глоток), Джонатан разглаживает брюки на коленях и трет костяшками край пиджака (заношенный твид с тонкой темно-синей полоской по лацкану - подарок мамы, у мамы теперь кожа в морщинках и с ногтей облез лак, мама живет в пяти минутах ходьбы от Стрэнда, мама больше не любит джаз, мама предпочитает слушать новости и не верить ни одному слову).

Трафальгарская площадь; "Лиз, сфотографируй меня! Смотри!" - она взбирается на бортик и взмахивает руками (голуби словно сыплются из воздуха, который она порвала своим движением, - серая волна и шум, как будто от сотни аплодисментов); Джонатан смотрит, как она смеется: щербатая улыбка и слишком полные губы - ворох кудряшек, коричневые лодочки, фиолетовый жакет. Она уедет завтра, или послезавтра, уедет к родителям, уедет; Джонатан останется.

Джонатан останется один. Она уже не вернется - это известно точно, доказательства - в списке, изорванном в чашку с кофе:

1) она не смотрела на него, когда прощалась: губы дрожали, словно она старалась пережевать то, что хотела сказать, вернуть внутрь, но она сказала, сказала это: "Я не хочу тебя больше знать"

2) она забрала все вещи и оставила на кровати сборник, который он ей подарил - "не нужно, не отдавай" (Джонатан затравленно бродит по комнате, меряет шагами путь от двери в спальню, от спальни - к кухне).
"Мне не нужно. От тебя - ничего не нужно",

3) она запрещает обнять себя, когда он тянется - "на прощание, последний раз, если мы расстаемся", глаза застилает мутная пелена. Она зажмуривается (пальцы в ладонь, стискивает зубы): "Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался".

Она не вернется, больше не вернется, теперь она точно ушла навсегда; она не придет через десять дней, не ляжет рядом, не обнимет, не заплачет. Она ушла, ушла, ушла, ушла, ушла - рассыпается на согласные, на хриплое ожесточенное повторение до тех пор, пока смысл слова не исчезает полностью, пока слово не приходит в негодность. ОНА УШЛА. Она не поцелует больше с утра, не будет слушать грустную музыку вечером, не станет оставлять вещи на полу - не знать ни этого глагола, не понимать смысла ее поступка, спрятаться под стол и стучаться головой о стену, до крови, до боли, до паники. ОНА УШЛА.

Трафальгарская площадь; Джонатан смотрит на место, где впервые увидел ее.
"Лиз, сфотографируй меня! Смотри!" - она дергает плечиком, когда он окликивает ее: "Осторожнее! Вы свалитесь!".
Так спасите меня. Спасите меня, - у нее голубые глаза и темно-рыжие волосы, она подает Джонатану руку, она поверила ее. Но Джонатан не спас ее, Джонатан не спас ее.
Она уже не вернется - это известно точно, доказательства - в заметке, изорванной в чашку с кофе:

"...22 года, родилась в Берфорде, закончила жизнь в Ист-энде, в наши дни девушки так быстро рвутся и надрываются"

Трафальгарская площадь; Джонатан вытирает руки влажной салфеткой и просовывает ладонь под пиджак.

Господи.
Господи, помогите ему.

Боже мой, помогите ему.

Позовите врача!!


@темы: тексты, письма с того света

02:21 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Как я умудряюсь писать так хорошо и так проникновенно: ты приходишь ко мне и сжимаешь мое сердце, потом я пишу Д, и она говорит, как ей больно.
И я думаю: "Надо же".
Я думаю: "Боже мой".
Боже мой, на свете есть люди, которым хуже, чем мне сейчас.

х



Дорогая, послушай, послушай, дорогая, связь скоро прервется,

поэтому давай сделаем вид, что ничего не произошло, моя милая девочка. Давай ты придешь ко мне завтра под бок, и я укрою тебя одеялом, и ты будешь маленькой, словно птичка, ты поместишься к меня в кулаке. И я разорву свою грудную клетку, чтобы уместить тебя там, на место сердца. Девочка, внутри меня все выгорело, все сожжено и вытоптано, но для тебя будет место, маленький сад между моих ребер: хочешь - гортензии, хочешь - жасмин, хочешь - устелю весь пол розами, только приходи...

Дорогая, послушай, послушай, дорогая, это последняя монетка,

монетка катится в узкий желоб, а я все не сказал, не сказал, что любил тебя больше всех, я ждал каждого твоего письма, каждого звонка, оставлял для тебя место рядом с собой каждую ночь. Я находил твое имя в указателях у дороги, и все вело к тебе, к твоему голосу из ванной, к твоему поцелую перед сном. И я всегда шел только к тебе, я хотел возвращаться только к тебе, и в горле застревало это детское: "Только будь со мной, пожалуйста" - и я молчал, молчал, а ты никогда не слышала моего голоса. Ты прикладывала ухо к моему сердцу, но ничего не слышала; не слышала, как внутри я кричу для тебя.

Дорогая, послушай, послушай, дорогая, теперь это все

так нелепо, так несуразно, мелочно, дико, грязно, давай просто возьмемся за руки, я хочу купить белое вино и отвезти тебя в Хемпшир - моя синяя машина и твоя красная помада, я хочу целовать тебя у дороги, остановиться перед самым закатом и смотреть, как становится все темней-темней, но только не рядом с тобой.
Ты всегда освещала мою дорогу, моя девочка, моя любимая девочка, ты всегда брала меня за руку, когда я боялся. Но теперь страха нет, дорогая. Теперь страха нет.

И тебя нет.


Дорогая, послушай, послушай, дорогая, теперь



все. Теперь точно все.

@темы: тексты, письма с того света, Фелиция Бауэр выела мои вены

17:52 

I'm a five-pound rent boy, mr. Darcy.
Мало того, что мои ассоциативные ряды ходят по пизде, так еще и моя американистика оставляет желать исповеди и прощения.

хх

Церковь покосилась вправо, словно неведомая сила тянула ее к земле; поблеклые доски скрипели под белыми башмачками Мэри-Энн, которая с силой нажимала на ступеньку и привставала на носок, увеличивая давление. Мэри-Энн вслушивалась в этот протяжный скрип, отдающийся гулом в лесу, и, замерев, ждала того момента, когда высокие сосны жалобно стонали в ответ. «Такая маленькая», - шептал кто-то за плечом Мэри-Энн, но она только выше поднималась по ступенькам. Скок-скок-скок – доски проседают под Мэри-Энн, и она улыбается этому незначительному подтверждению: она здесь. Она здесь. Натянутая, долгая нота воя несмазанной двери – Мэри-Энн заходит в главный зал, и девочка ее возраста, комкая в ладони ленточку, завистливо говорит: «Посмотри, сколько цветов».

Мэри-Энн любила лилии; густой, плотный запах, который растекался внутри легких, заполнял рот, словно она наедалась сладкого варенья. Мэри-Энн любила останавливаться около зеркала и прижимать лилии к лицу, любуясь тем, как цветы целовали ее кожу.

«Посмотри, сколько цветов», - повторила девочка рядом, и Мэри-Энн сделала шаг вперед.

Мэри-Энн всегда мечтала иметь комнату, убранную лилиями. Маленькую комнатку, где бы она могла читать книги под одеялом с фонарем, пить теплое молоко с печеньем и мечтать о том, как она вырастет и засадит лилиями сад своего дома.
«Посмотри, сколько цветов».

Посмотри, Мэри-Энн, как тебе идут эти лилии.

@темы: письма с того света, тексты

главная